Уют сменяем на дороги - туда, где нас совсем не ждут!.. 

Странное ощущение – я в той же стране, и люди вокруг меня говорят по-русски, но они совсем другие. И все вокруг – русское и в то же время другое. Это ощущение, возможно, продлится какое-то время, и я привыкну и сживусь с окружающим, но забавно ощущать себя немного «чужестранкой» в своей собственной стране – такого чувства никогда не было в Европе, (хотя я много и долго там бывала).

Меня восхищает их самобытность. Помимо русского, каждый знает еще и свой национальный язык – кабардинский или балкарский. (Мне как белоруске, не говорящей по-белорусски этим они симпатичны:). При этом они утверждают, что кабардинец отличит балкарца тотчас же, и наоборот. Говорят, что это можно сделать даже по акценту (у кабардинцев он ярко выражен, а у балкарцев его нет),

Большая часть населения – кабардинцы, затем по численности – русские, а потом – балкарцы. Правительство поддерживает издание литературы на национальных языках, в городе есть театры, где представления идут только на балкарском или только на кабардинском. При этом остается вопросом насколько они принимают друг друга, потому что критику по поводу друг друга слышать приходится. И не только в анекдотах, которые они рассказывают друг про друга (в стиле «Однажды кабардинец, русский и балкарец…»:)

Здесь очень красивые люди. Люди, хранящие свои традиции, для которых семья, родители – ценность превыше всего. Сложно судить, богатство это или бремя. Семья для многих – то, что удерживает их в республике; влияет на выбор и жизнь. Особенно велика роль родителей.
В первый день мы с коллегами прослушали около 300 человек, после этого было что обсудить.
- Каковы ваши планы на будущее?
- Найти хорошую жену и обзавестись семьей.
- А какой в вашем понимании должна быть хорошая жена?
- Красивой. Она должна уважать меня и моих родителей. И слушаться меня и моих родителей.

Здесь не принято приходить вовремя. Никто не торопится, чтобы успеть на встречу. «Мы уже идем». Только по наивности можно представить, что человек уже близко. Скорее всего он выходит из дома, или допивает свой кофе и собирается попросить счет. Самый честный ответ «Я уже вот..» - и появился человек спустя полчаса, опоздав минут на сорок.

Я живу в центре города в 2-комнатной, но абсолютно пустой квартире. Здесь даже есть телефон, что роскошь для съемных квартир. Но нет мебели. Лишней. Кровать, шкаф, этажерка; в кухне все необходимое есть. Все эти дни я заполняю пустоту вокруг себя, как это мы делали не раз – придумывая мебель из ничего:) Здесь очень много места, слишком много для меня одной. Поэтому жду всех в гости (со своими спальниками и матрасами). Буду очень рада! Интернета пока нет, но есть надежды на его появление. Работа пока не началась, но вот-вот. "Уже вот..":)
 

В воскресенье случайно проходили мимо музея истории Москвы и нашли в себе силы зайти, о чем не пожалели, перенесясь через века, в Москву средневековую, деревянную, потом белокаменную, размеренную и гармоничную. Потребовалось много усилий, чтобы представить ту, другую жизнь, скромную, неспешную. Обсуждали с Дашей, что перенесшись на минутку в бешеную Москву сегодняшнего дня, прежний житель получил бы сердечный удар. Мы, перенесшись туда – пожалуй, лишь удивлены.
Через какое-то количество лет и наши потомки будут рассматривать картины нашей жизни как примитивные и устаревшие, несясь по жизни все с большими темпами. Как все будет - лучше даже не пытаться представлять. Получается очень наивно. Вот москвичи начала 20 века сделали это в серии отрыток, невероятно забавных: «Москва в будущем»

 Зима, такая же, как и при нас 200 лет назад. Снег такой же белый и холодный.

Центральный Вокзал Воздушных и Земных Путей Сообщения. Десятки тысяч приезжающих и уезжающих, причем все идет чрезвычайно быстро, планомерно и удобно. К услугам пассажиров – земля и воздух. Желающие могут двигаться с быстротою телеграмм.


( Еще )

А еще позабавила брошюра под названием «Можно ли торговать в Москве честно?» Издание конца 19 века. Вопрос уже тогда был актуален:)

Из писем о.Анатолия Жураковского:

Для Христа гонимого, на стогнах враждующего простив Него мира, хотим мы создать уголок, где был бы Он не случайным Гостем только, но где Ему принадлежало бы все всегда и безраздельно, где все было бы пронизано Его лучами, все светилось бы Его Именем и преисполнилось Его благодатью.

Жизнь в Церкви и Церковь в жизни всех – это должно стать нашей задачей. И на пути к решению этой главной задачи, задачи нашей работы и нашей жизни, мы обретем потерянную тайну единения и любви друг ко другу.

Вот, любимые мои, как я понимаю строительство «общины», как понимал его всегда. Оно всегда было для меня прежде всего делом глубоко внутренним, не целью внешних достижений, внешних дел, но путем внутреннего преображения жизни в нас, связанные в многоединство, в создании нового мира, нового царства любви, тайны Церкви. В этом для меня «Пресветлое Православие», солнечное, благодатное. .. Мы должны явить миру свой лик, образ целостного христианства, объемлющего и просветляющего всю полноту жизни, образ Церкви как живого организма любви, связующего в нерасторжимое единство и пасущих и пасомых, и пастырей, и мирян.

(Свящ. Анатолий Жураковский. Материалы к житию. YMKA-Press, Париж, 1984)

Последняя дневниковая запись послушника Валаамского монастыря Симеона Елпидинского:

«Впечатления от посещения  больницы.

Был сегодня, 11 сентября 1918 года, у о. Паисия. Принес ему смородины. Распух, едва двигается. Начинает терять память. Спрашивал у меня, какие ныне будут праздники? Послал меня пригласить о. Даниила поесть с ним смородины. Пошел к последнему, лежит в верхней палате, налево. Болеет грудью, наверное, чахотка? Через кровать сидит монах Варнава на своей койке, облокотившись на стол, спиною к нам. При моем входе и разговоре с о. Даниилом, он даже не пошевелился. Погружен в свои думы и совершенно безучастен к окружающему. Желтый и совершенно исхудавший он производит впечатление живого мертвеца. О чем он думает? О близкой ли своей смерти и о переходе в вечность или переживает впечатления своей прошедшей жизни? Еще через койку сидит и читает книгу схимонах Иннокентий, страдающий чахоткой в последней стадии.

Все они когда-то были здоровыми и молодыми; были у них свои жизненные цели и надежды, из которых одни исполнились, а другие нет. Были у них радости и печали, которыми они, может быть, сильно волновались. Ели, пили, спали, трудились, отдыхали и жизнь их текла по обыкновенному руслу человеческого пути, пока не пришла однажды болезнь  и не приковала их к одру. Похворают, пострадают, а потом один за другим отойдут в вечность.

День за днем и у меня проходит жизнь в обыкновенных монашеских делах, как страницы и листы книги перед читающим ее, пока не прочитаешь последней страницы и не закроешь ее.

Может быть, придет и ко мне болезнь, похвораю и потом умру, а может быть и сразу оборвется нить моей жизни.

Разные положения человека в жизни, а конец их всех один. Болезнь всех одинаково приковывает к постели и делает беспомощными, а смерть превращает в землю. Есть ли что в человеческой жизни, что не уничтожилось бы смертью? Здоровье; оно может продлить жизнь человека, дать ему возможность трудиться и достигать намеченных целей, но перед смертью оно устоять все-таки не может. Были богатыри непобедимые в свое время, а сейчас мы попираем их ногами. Ученость? Она дала возможность человеку узнать тайны природы, покорить силы ее для своего служения; познать самого себя, свою душу и тело; воспроизвести прошедшую жизнь человечества; устроить хорошо внешнюю жизнь человека; она сделала знаменитыми носителей своих в свое время, но от смерти избавить их не могла. Ученость их осталась на земле, в их сочинениях, а сами они бездыханными пошли в землю, одинаково с невеждами. Загробная жизнь осталась тайной для всех ученых мужей. Здесь они возвышались над простецами своим умом, а там окажутся совершенно одинаковыми. Там будут людей отличать только добрые и злые дела, сделанные в здешней жизни. Со смертью мы оставляем в земле тело, а с телом ум и ученость, там же будем с новым телом и новым умом. Богатство? Но об нем я думаю и говорить не стоит. Нагим человек рождается, нагим и умирает, а богатством его приобретенным может быть с громадным трудом, пользуются другие. Знатность? Но от нее останутся только памятники на могилах на несколько лет, а потом, с разрушением их, все будет забыто. Все на земле сон, все звук, все пар, появляющийся на малое время и потом исчезающий. Я, как монах, должен считать каждый день своей жизни последним: вставая утром, думать, что вечером может быть буду лежать во гробе. Ложась спать – думать, что может быть, не увижу завтрашнего дня. Помнить, что сколько бы я не жил, часа смертного не избегну. Может быть он отстоит от меня на несколько недель, а может быть даже и на несколько дней.

При каждом деле думать, что это дело я делаю последний раз. Если я приобрету такие мысли, то никакое положение для меня не будет страшным. Захвораю ли я? Но что значит болезнь, когда мне остается один день жизни? Пошлют ли меня на тяжелое и неприятное для меня послушание? Если работать с мыслями, что этот только день мне поработать, а завтра буду уже во гробе, то конечно, никакая трудность для меня не будет трудной. Самая смерть еще большого значение не имеет, гораздо важнее, где я буду после смерти? В райских ли селениях или в геене огненной. Здесь все временно, непостоянно и скоропреходяще, а там вечно и неизменяемо. Пройдут десятки годов, сотни, тысячи, миллионы, а вечность еще только начинается. Праведники будут жить в вечной радости, и эта радость для них никогда не будет уменьшаться. На земле каждая радость, если продолжается долго, начинает утрачивать свою силу и наконец человек уже не замечает ее. Здоровый человек узнает цену здоровья при болезни. Сытый – счастье сытости при голоде и так далее. Даже к сильным страданиям, если продолжаются очень долго, человек начинает привыкать и не чувствовать их остроты. Не то будет для грешников за гробом. Там от продолжительности, страдания нисколько не уменьшаться. Червь их не умирает и огнь их не угасает. Теперь только откроются у них глаза и они увидят, что все то, к чему у них на земле было привязано сердце, оказалось дымом и мыльным пузырем. Пожелают они опять возвратиться на землю, чтобы снова по новому прожить жизнь свою во всяком злострадании, унижении, бедности, стеснении, но это уже будет для них невозможно. От этой невозможности и своего бессилия изменить свою участь, их страдания будут только увеличиваться.